Главная » 2017 » Март » 13 » Первый снег
15:24

Первый снег

Картинка к материалу: «»

Весь день с утра по небу неслись свинцовые мрачные тучи. Потемнел сад. На реке холодная, злая зыбь. Грустны сжатые поля. Тоскливо дымит труба в лачуге рыбака. Осень. Грязная дорога заворачивает к мосту. Все как-то стало угрюмо и бедно. Лодка моя сиротливо лежит на берегу. Уж наступают сумерки. Иду домой. На сарае каркает ворона.

Дом мой показался мне мрачным. Вхожу в крыльцо. Терраса серая, мокрая. Болтаются веревочки, на которых летом рос пышно дикий виноград. Такая тоска!

Вхожу. Темно. На тахте спит приятель Юрий. Лицо круглое, скучное. Зажигаю лампу. Юрий просыпается, вздыхает:

— Пришел?

— А где же все? — спрашиваю его. — Не приходили с охоты?

— Нет. Кажется, нет: я все время спал... Никогда в Москве так не дрыхнул, как у тебя в деревне. А ты что же, поймал что-нибудь?

— Нет, я ничего и не ловил. Ходил к Макарову в Никольское, принес меду.

— Ну, мед — ерунда: это не еда! Вы что-то ничего не делаете: ни рыбы не ловите, ни дичи. Застрелили бы зайца.

— Погода, холод, — говорю я. — Все куда-то попряталось.

Юрий Сергеевич сел на тахте. Кряхтя, стал надевать валенки.

— Скверная история... Ноги пухнут. Валенки не лезут. Отчего бы это?

— От вина, — говорю я,

— Ну, это — ерунда... Что же я пью? Вчера пустяки выпил, сегодня — ни капли, а вот не лезут никак!

— Ты чьи же валенки-то надеваешь? Вот у камина, посмотри, сушатся-то чьи?

— Да, верно, — радуется Юрий. — Мои.

И он в носках идет к камину, берет свои валенки и надевает.

— Вот! А говоришь: вино! Ты посмотрел бы, как Сафонов пьет. Кротков, Лихачев, Варгин? А как пил Мусоргский? Верно — я толст! Это у нас в роду... Смотри, смотри, — вдруг закричал он. — Снег-то какой валит!..

Я посмотрел в окно: в сумеречной синеве его кружились хлопья снега.

Я надел пальто и вышел на террасу. На сумрачный сад падал частый снег. И пахло чудной свежестью зимы.

Снег уже покрыл пятнами седые ели, крышу беседки. Что-то родное, свое, бодрое и радостное входило в сердце; снег, зима...

За поворотом дома показались мои приятели-охотники. Увидав меня, закричали, показывая глухаря: «Каков Вася?»

Как красив был огромный глухарь на фоне падающего снега!..

— Знаете, — сказал, подходя, Василий Сергеевич, — Колька спугнул.

— Да, брат, я, — торжествующе подтвердил Николай Васильевич.

— Собачье чутье у Кольки! — засмеялся приятель Вася.

— То есть как это «собачье чутье»? — обиделся Коля. — У меня, брат, ноги озябли. Ужас как!.. Я, брат, в штиблетах. Дай, думаю, пробегусь. Побежал, а из куста как затрещит. Вася — «бац-бац!». Я даже присел. Понимаешь ли? Вижу: дробь летит, прямо около.

— Ах так? Ты даже дробь видел, как летит? Замечательная личность! — сказал Юрий.

— И очень просто, — не сдавался Коля.

В доме из ягдташа Павел вынимал дроздов: «Раз, два, три, четыре, пять...» и пару вальдшнепов.

— Каково? — радовался Юрий. — Молодцы!

— Вот, один, — сказал Герасим, кладя рябчика на стол. — Не идут: погода... Весь лес просвистал. Один, сердяга, отозвался.

Василий Сергеевич взвешивал глухаря на безмене в кухне и серьезно сказал:

— Двадцать два фунта...

— Довольно, — рассердился Сучков. — Врешь.

— Нет, не вру, — горячился приятель Вася. — Посмотри безмен.

Все пошли вновь взвешивать глухаря. Оказалось — безмен испорчен. Ленька вколачивал им кол на реке — привязывать лодку. Отправили сторожа-дедушку взвешивать глухаря к рыбаку Константину. Вышло 30 фунтов.

— Вздор! — вконец рассердился Павел Сучков.

Чтобы не забыть, Василий Сергеевич записал в «охотничий календарь»: «12 октября 1909 года взял из-под Николая к вечеру в Феклином бору, на просеке, у межевой ямы, глухаря — весом 30 фунтов».

Приятель Вася торжествовал за обедом. Говорил:

— Завтра утром мы с тобой, Николай, опять пойдем, по пороше. Я из-под тебя зайцев набью.

— Ну нет, брат!.. Снег. Я тебе что ж, собака, что ль? Нет, дудки!

Охотник Герасим Дементьевич смеялся, закрыв глаза.

— Вот ведь бывает, — говорил он. — Ведь там собака Патрон был. Я видел, как он вел. Признаться, думал: по косачу. Ан вон что... Верно: глухарина велик.

— Я его в Москву возьму. Пускай Мишка Клинов посмотрит.

— Ну, положим! Не будь меня — не видать тебе глухаря как ушей своих, — сказал медленно и серьезно Коля Курин.

— За Николая надо выпить, — предложил Юрий Сергеевич, — он охотничьей породы...

— Как это «охотничьей породы»? Я, брат, дворянин...

— Бросьте эти дурацкие шутки! — сердился Павел Александрович. — Надо завтра чуть свет, по пороше. Смотрите: все снег идет, — показал он на окно.

— Не забыть Кольку по лосиному следу пустить, — сказал приятель Вася.

— Это правильно, — подтвердил Юрий Сергеевич. — Выпьем за Колю!

— «Пустить»... как глупо, — сказал Коля обиженно.

— Лось днем в чепуре, в болоте держится. Не подойдешь. Ходу нет: потонешь, — говорил охотник Герасим. — А ночью не видать: может, он вот тута, около, ходит. Утром видно: след даст. И волчий след увидать можно утром. А найди-ка его!.. И рысь у кручи, на Поповке, след даст. Я завтра покажу. А днем прячется...

Жареные дрозды, вальдшнепы были хороши. Принесла тетушка Афросинья. Говорила: «Не жарила рябца: полежать надоть!..»

— Присядьте, тетенька Афросинья, — попросили мы.

Налили ей рюмочку рябиновой. Она выпила и закусила маринованным грибком. Сказала:

— С охотой вас, господа; хорош тетерь глухарь! У, велик! Василию-то Сергеевичу посчастливилось стрельнуть. Герасима Дементьича обстрелял.

— Я его увидал, да на него спугнул, — сказал Коля. — А то бы...

— Ишь, ты! Вот что! Какой молодец! А заяц-то наш, ручной... Вот снегу рад, вот у крыльца кувыркается. Пляшет. Снег-то ест. Ныне утром рано, — разговорилась Афросинья, — я на реке белье полоскала, а на том берегу Прохор ходит. Пьяней вина!.. Кричит мне: «Иде мост? Моста нету!..» — «Э-ка, ты, — говорю ему. — Мост-то — ниже, эвона!..» — «Да нету его! — кричит. — Господи, и чево делатца». — «Где, — спрашиваю, — ты в таку рань набрался?» — «Под арестом был, — говорит. — У лесничего, за порубь. Двенашину спер. Так вот, с им, по случаю вдовства, дернули. Мы с им — одногодки, вдовы... Жен вспоминали, упокойниц. Оба... Вспомнили, поплакали... Оба, по такому случаю... Без жен тоже повоешь... Авдотья моя была работяга. Раз меня кнутом попотчевала...» — «За вино, знать». — «Да, за самое... Дрался... А когда померла, не с кем стало и поругаться. Вот, зима на носу. Сиди один, пей чай. Дело-то какое... И моста не найду...»

— Женился бы опять, — сказал Юрий Сергеевич.

— Женился... А кто пойдет? У его трое детев. Да бедность. Кому надо? Дети-то у чужих кормятся. У его и коровы нет. Доить некому. Тоже жисть вдовья — лихо дело. Вот мы дивуемся на вас в деревне: вы по охоте балуете, а никады при вас жен не видно... Вот только Василь Сергеич привозил, по лету, Ольгу Ликсандровну. Эх, и хороша!.. Ласкова. У нас ее все бабы полюбили.

— Не беру, — перебил серьезно Афросинью приятель Вася. — Еще подстрелят ненароком друзья.

— Жены охоту терпеть не могут, — сказал я.

— Да и верно: не женская часть.

— Моя жена — медвежатница: медведя убила, — сказал Павел Сучков. — А тут медведей нет. Ну, и не едет...

— Ишь ты! — удивилась Афросинья. — Неужта ведмедя?.. Страсть какую! Вот бы поглядеть на ее.

— Верно, — говорим мы, — восемнадцать пудов медведь.

— Ишь ты! — повторила Афросинья. — Вот так барыня!

Когда Афросинья ушла, мы оделись и вышли посмотреть зиму.

Сверху, из небесной тьмы, падал хлопьями снег на побелевшую пустыню. Вдали мелькал огонек, в избе деревни. И среди тишины и тьмы кто-то кричит:

— Кто тут? Я иль нет? Пил, исенат! Не твое пил. Черта лысого, исенат!.. Я иль нет мешок дал? А говоришь: пьян... Ты подносил, исенат! Рупь тридцать... кто дал? Я дал. А грит: пьян... Не твое пил.

— Что ты выпил? На пятачок, на руль показываешь. Знаем тебя... Татарина yбил…

— Караул! — закричал кто-то.

И потом — тишина, все смолкло.

Коля Курин подошел ко мне и кротко сказал:

— Мне, брат, за воротник снегу насыпало, прямо ужас! Ноги озябли.

— Ну что ж, — ответил я. — Пойдемте домой!

Хорошо было прийти в теплый дом. Какой контраст с ночной метелью. Горит камин. Чай. Коля сидит у камина: греет ноги.

— Вот, — говорит Коля, — плохо в такую ночь тому, кому пойти некуда! Да, брат... Это у нас — не Палестина. Там всегда лето, тепло. Взял камень, положил под голову и спи. Проснулся, на дереве гранаты висят, акриды, дикий мед. Ешь, брат! Все задаром.

— В пещерах девушки голые женихов ждут, — сказал Юрий,

— Откуда? Вот всегда, Юрий... Почему в пещерах девушки... И к чему это? Ерунда!

— Позволь — жара. Они и лезут в пещеры — прохладиться, женихов ждут.

— Как глупо! — сказал Коля.

— Это... из Библии.

— Ты читал в Библии? — спросил Василий Сергеевич. — В Палестине Иаков спал эдак, камень под голову подложил. Пришел лев да его и сожрал.

— Нет, что-то не помню. В Библии этого нет.

— Ну, довольно этой ерунды, — сердился Павел Александрович. — Скажи, Герасим, в такую ночь, в метель ты найдешь дорогу домой?

— Э-ка, — ответил охотник Герасим Дементьевич. — В таку пургу я шел раз из Остеева. Снег глаза слепит. Иду на авось, без пути-дороги. Под горку спускаюсь, и где я — не знаю. Вижу — обрыв, лес по ем спускается. Гляжу — дом. Узнал: Козиха. Дом там брошен. Мельник жил ране. Говорили: он деньги фальшивые делал. Под золото серебро подгонял. Ну, его и услали в Сибирь, а дом старый подгнивал. Вижу: в окне огонек светит, чуть-чуть. Я, это, подошел тихонько — в окне одно стекло, а то забито досками. Гляжу: там за столом сидят двое. На столе у них свечка горит, а они в карты дуются. Один — вот здоров, рыжий, а другой — помоложе, худой, вроде барина. И барыня — в стороне, платком голова повязана. А на столе деньги: сотни лежат. Куча! Водка в бутылке. Баранки, закуска разная, колбаса копченая, и револьвер лежит. «Батюшки, — думаю. — Чего это? Не иначе — лихое дело». Я, это, отошел тихонько да сбоку в кусту залег. Окно мне вбок видать. Я по нему из ружья: а-ах! Стекло звякнуло. Погасло!.. Они с другой стороны бегом из дому да в гору. Я крикнул: «Гони, справа! Эй, бери!..» Вот они бежали! И-их как!..

— Ты же убить их мог, — сказал Юрий.

— Нет. Я по окну, вбок дробью ахнул, близко... Так вот что. В эдакую пору, что сейчас, у нас по округе часто, — то там, то в другом месте, по омшайникам, где крестьянин одежину, добро прячет из дому, от пожаров, — кажинную ночь кража. По ночи омшайник оберут. Беда! Никто не знает. Не пымают воров. Что хошь делай! А по деревням барыня ездила. И вот любезная, добрая... Бумага у ей от начальства была. Детям книжки разные: сказки, «Родное слово» с картинками привозила и раздавала в деревне дарма. Вот ее благодарили: благодетельница! А я, когда в окошко глядел, барыня-то в голову мне влезла: иде я ее видал? Да-да: у нас в Букове, у меня была, в избе. Сыну Мишке книжку дала. А у меня опосля в омшайнике одежину сперли: и шубу мою, и жены. Все. На триста рублев. Не в чем в церковь пойти... Когда я стрельнул по окну, убежали они-то, я в дом вошел, где они в карты играли. Пролез насилу: ходу не было, гниль одна. Зажег спицу. На столе — денег часть: видал я — боле лежало. А все же две сотни да мелочью сорок семь рублев. Да с ними я, ночь не спамши, прямо в Петров, к самому прокурору: думаю — верней, а то — кто знает? Отдаю ему деньги. Прокурор молодой. Туды, в дом, с исправником — так там, под полом, вот что одежины нашли!..

— Ну что ж, а их нашли, арестовали?

— Нет, не нашли... Где же? Это ведь не простые. У них дело правильно налажено. Где ж их пымать? Их след надоть по первому снегу искать, по пороше.

Категория: Литературная СТР. | Просмотров: 279 | Добавил: юрий
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Логин:
Пароль:
Календарь
«  Март 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031
Новые комментарии
юрий (08.02.2018) 100 миллионов на убийство бездомных животных накануне ЧМ по футболу 2018
Korch (20.01.2018) Мероприятие было вроде.Но конечно не в тех объёмах как хотелось бы.Решения по запрету еще не принято,но как я понимаю ЗЕЛЁНЫЕ рулят!
юрий (15.01.2018) Да я ошибся, т.к. тема на "Охотниках.ру" пропала, найти не удалось, искал в разделе "Охота", а надо было в "собаках", во...
Реклама